В общественной библиотеке Бирмингема хранится обширный архив материалов, охватывающих деятельность фирмы Мэттью Болтона в Сохо в последние годы XVIII века и первые несколько десятилетий XIX века. На основе тщательного изучения этих источников, большая часть которых остается неопубликованной, Ричард Доти составляет важную книгу, которая должна выйти в 1995 или 1996 году. Он любезно предоставил нам свои черновики двух глав книги, в которых подробно изложена история, рассматриваемая с точки зрения фирмы и ее людей за десять лет (1796-1807), в ходе которых Болтон, несмотря на труднопреодолимые препятствия, полностью модернизировал Санкт-Петербургский монетный двор в нечто похожее на свой монетный двор в Сохо.
Предлагаемая статья в несколько импрессионистской и весьма сжатой форме излагает основную идею этой истории. Она также стремится представить, где это возможно, материалы и комментарии, отражающие российскую сторону этой сделки.
Мы настоятельно рекомендуем заинтересованному читателю подробно изучить гораздо более полный текст Доти, когда он будет доступен. Помимо того, что он является нумизматическим документом первостепенной важности, он также полон увлекательных идей о социальных и исторических событиях того особенно оживленного периода истории.
***
27 Мая 1796 года Александр Бакстер, российский генеральный консул в Лондоне, до того бывший жителем Санкт-Петербурга, написал своему старому другу Мэттью Болтону, владельцу знаменитого монетного двора в Сохо, что недалеко от Бирмингема. Его сообщение состояло в том, что императрица Екатерина II планирует полностью перестроить свой монетный двор в столице и что предложение Болтона взяться за эту работу будет приветствоваться. Бакстер писал по просьбе российского посла, графа Семена Романовича Воронцова. Посол получил запрос от Особой комиссии в Петербурге, которая проводила исследования, как лучше всего организовать подходящий, значительно увеличенный новый монетный двор. В дополнение к альтернативе Болтона, они также рассматривали возможность дать рекомендацию к организации нового, улучшенного монетного двора в Стрельне, что в 15 милях к западу от столицы.
Санкт-Петербургский монетный двор, созданный в Трубецком бастионе Петропавловской крепости в 1724 году и вскоре закрытый, вновь открывшийся в 1738 году, расширенный в 1741 и 1750 годах, нес все более тяжкое бремя производства монет и медалей, особенно во время правления Екатерины II. Почти полвека инженер, гравер, металлург и экономист Иван Шлаттер и его преемник Андрей Нартов делали все возможное, чтобы укрепить монетный двор, но большая часть из того, что они достигли, была косметической и периферийной. Технологически прогресс был незначительным: лошадиные силы по-прежнему приводили в движение прокатные станки, а рабочая сила использовалась в процессах чеканки. Качество монет было посредственным. Все давно осознавали, что пришло время для радикальных улучшений, но последующие исследования всегда откладывались в долгий ящик.
В мае 1796 года было принято решение, которое заставило правительство действовать. Оно заключалось в том, чтобы удвоить номинальную стоимость путем перечеканки огромного запаса сохранившихся медных монет стоимостью в примерно 60 миллионов рублей, которые тогда находились в обращении и в хранилищах казначейства. Согласно новому стандарту, пуд (40 российских фунтов) меди давал бы номинальную стоимость в 32 рубля в монетах, вместо 16 рублей по старому стандарту.
Из этого решения не сразу становится ясна необходимость в значительно расширенном и модернизированном монетном дворе в Санкт-Петербурге. Однако правительство разработало подробный план поэтапного изъятия из обращения — с выплатой бумажными ассигнациями — примерно полутора миллиардов монет, с тем чтобы в течение четырёх лет постепенно перечеканить их, превратив их в новые монеты с вензельным рисунком и удвоенным номиналом. Шесть объектов, спешно заработавшие и снабженные быстро собранными бригадами, были предоставлены дворам Петербурга, Москвы, Нижнего Новгорода, Херсона, Архангельска и Полоцка (любопытно, что Екатеринбург и Анненск, в которых находились крупные монетные дворы, не были упомянуты). Шесть объектов были дислоцированы по всей Европейской России таким образом, чтобы сделать транспортировку старых денег к ним менее обременительной, потому что в обращении находилось около 42.000 тонн монет. Но многочисленные недостатки плана не могли быть компенсированы. Перспектива современного, высокопроизводительного монетного двора в Петербурге все больше и больше рассматривалась в качестве необходимого элемента в проекте по перечеканке медных монет.
Решение удвоить номинальную стоимость медных монет может показаться безрассудным в ретроспективе. Но в то время были другие тактические соображения. Главное из них заключалось в следующем: бумажные ассигнации, введенные в 1769 году, подлежали обмену на медь, а не на серебро. Ассигнации и медные монеты имели тенденцию становится все более тесно связанными друг с другом. Цены чаще всего указывались в обмениваемых медных монетах или ассигнациях, а не в серебре, и они начали падать по отношении к последнему. Например, в середине 1790-х годов ассигнационная стоимость пуда необработанной меди выросла примерно на 20% по сравнению с официальным стандартом в 16 рублей медных монет за пуд. Люди начали фактически копить медные монеты, в основном отчеканенные во время правления Екатерины II, или переплавлять их. Добавьте сюда постоянные расходы правительства на чеканку медных монет, и потенциальные потери казны еще больше вырастут. Таким образом, фундамент денежной структуры страны оказывается под угрозой. В качестве сопутствующих оправданий выдвигались следующие доводы: например, что было бы проявлением заботы о населении — предоставить более лёгкое и удобное для транспортировки медное средство обмена и т. п. Преимущества переработки меди на модернизированном, высокопроизводительном монетном дворе в Петербурге оставались в основном неозвученными. Однако наличие пробных пятикопеечных и десятикопеечных монет типа 32 рубля за пуд со специальным, тщательно проработанным вариантом вензельного изображения 1796 года и демонстрирующих все признаки производства школы Болтона, говорит само за себя и наглядно иллюстрирует официальную позицию того времени (см. рис. 1).
Рис. 1
В дополнение к последующей потребности в значительном увеличении мощности для чеканки медных монет, было еще одно соображение. Благоприятно складывающийся торговый баланс России с Западной Европой быстро рос в 1790-е годы, и все больший объем серебра поступал через порты Риги и Петербурга. Более того, сибирские рудники близ Колывани и Нерчинска поставляли все большие объемы нового серебра. В целом, исходя из текущего потока, можно было ожидать спроса на то, чтобы монетный двор производил до шести миллионов серебряных монет в год.
Стало очевидно, что предприятие в Стрельне, которое комитет по монетам также рассматривал, было бы не более чем улучшенной версией старого монетного двора в Петербурге. Таким образом, логика выбрать альтернативу Болтона становилась все более убедительной.
Для самого Мэттью Болтона Россия никоим образом не была terra incognita, и русские имели о нем благоприятное представление вместе с некоторыми подробностями о его личности и его предприятиях и инновациях. Более поколения он поставлял на российский рынок разнообразные часы отличного качества, позолоченные, штампованные и эмалированные изделия из Бирмингема. Он знал очень многих британских инженеров, которые в те годы создавали себе хорошую репутацию в империи на севере. Русские путешественники, люди практичные, как и элегантные фланеры, частенько посещали монетный двор Болтона в Сохо и восхищались его инновациями. В 1791 году он получил косвенный запрос на образцы работы Сохо с намеками на то, что его могут ждать гораздо более великие дела (и ведь в самом деле, в тот год российское правительство подумывало об открытии монетного двора по изготовлению медных монет в Санкт-Петербурге).
Мэттью Болтон, каким он был незадолго до начала проекта российского монетного двора
Перспектива учреждения в Петербурге предприятия по модели монетного двора в Сохо интриговала Болтона, льстила ему. На том этапе жизни, когда ему было уже почти семьдесят лет, со множеством почестей и признанием за его многочисленные научные, инженерные и промышленные достижения, как и за его действия, как хорошего гражданина, он уделял особое внимание своим исследованиям и радикальным мерам по индустриализации производства монет. Его собственные изобретения, подкрепленные некоторыми идеями франко-швейцарского изобретателя Жана-Пьера Дроза, сделали его самым передовым человеком в этой области. До сих пор его денежные продукты предназначались преимущественно для подданных Британской империи — жетоны для торговцев, а также для нужд британского правительства и некоторых колоний. Имелись основания полагать, что Королевский монетный двор вскоре уступит своей закостенелой сдержанности и примет его систему и оборудование. Идея найти иностранных заказчиков для своей концепции монетного производства и обладание всеми средствами для её реализации представлялись вполне логичным шагом. Российская империя как первоначальная площадка с её, по его мнению, огромным спросом на монеты, казалась Болтону особенно заманчивым вызовом (насколько изнурительным станет этот вызов на деле, он тогда предсказать не мог).
В своем ответе Бакстеру Болтон пишет о практических соображениях: необходимости получить разрешение от британского правительства на экспорт технологии и оборудования; важности тщательной подготовки российских кадров для работы на новом монетном дворе; конечной экономии перед тем, как сделать этот решающий шаг, даже если поначалу стоимость монетного двора может показаться слишком высокой и т.д. Он вскользь упомянул о возможности адаптации парового прокатного станка на монетном дворе для изготовления медной обшивки корпусов военных кораблей. Также он приложил стандартные данные для монетного двора, которые ранее скомпоновал в качестве будущего проекта. В течение следующих месяцев Болтон и русская сторона обменивались мнениями: русские запрашивали предварительные и детализированные расчёты затрат, однако Болтон не мог их предоставить без чёткого понимания российских требований к чеканке монет.
В конце июля Бакстер предоставил то, что было названо предварительной оценкой того, что новый монетный двор мог бы в будущем производить: около одного миллиона фунтов стерлингов в эквиваленте, разбитых следующим образом: 100.000 фунтов стерлингов в золоте, около 850.000 в серебре и 50.000 — в меди. Самой востребованной монетой была бы одна копейка — выбор, который противоречил обыкновенному российскому пристрастию к большим размерам (например, 5 и 10 копеек). Но с учетом этого цифры составили бы нечто близкое к 40 миллионам монет в год: скажем, 200 тысяч золотых монет, 7 или 8 миллионов серебряных, а также до 30 миллионов медных монет. Оценка стоимости серебряных монет не кажется необоснованной, в то время как оценка золотых и медных монет кажется более менее случайной.
К середине августа Болтон почувствовал себя готовым дать конкретный и подробный ответ на запрос русских. Новый монетный двор, работающий на паровой тяге, потребовал бы паровой машины типа той, что разработал его коллега Джеймс Уатт, а также восемь специальных чеканочных прессов для тяжёлых русских монет, восемь вырубных прессов, три гуртильных станка, четыре устройства для сушки монетных заготовок, различное вспомогательное оборудование и некоторое количество дубовых балок для устойчивой фиксации механизмов (Болтон, по-видимому, не надеялся найти подходящую древесину в Прибалтике: даже в Британии качественный дуб был в дефиците, и ему приходилось конкурировать с Королевским флотом). На первых порах Болтон предоставил бы штемпели, изготовленные специально для использования в его паровых прессах из высококачественной стали. Он также обучил бы на заводе в Сохо необходимое количество русских механиков и, при необходимости, направил бы эксперта для организации монетного двора в Петербурге. Стоимость всего комплекса он оценил в £6520 «free on board» Халл — восточного порта отправки в Балтику. Половину суммы следовало выплатить при доставке в Халл, остальное — через шесть месяцев. Последующие оценки, в итоге почти вдвое превысившие первоначальную, включали прокатный стан с паровой машиной, по какой-то причине не учтённый в первом предложении.
Русские в своих запросах уточняли, не может ли Болтон поставить традиционные прессы с ручным или водяным приводом. Он категорически отказался, заявив, что паровая тяга является основой его системы.
К середине августа данные Болтона оказались у посла Воронцова вместе с красноречивым описанием преимуществ его метода, подкреплённым ссылками на его проверенные достижения.
В графе Семене Романовиче Воронцове Мэттью Болтон нашел своего сочувствующего сторонника. Будучи аристократом с хорошими связями, в 1784 году Воронцов начал насыщенное событиями путешествие, которое продлится более поколения, в качестве посла в Лондоне. Его старший брат стал министром иностранных дел при Александре I, а сестра стала начальницей Академии наук. Просвещенная преданность графа Воронцова своему государю, которая распространилась на такие личности, как Екатерина II, Павел и Александр I, была настолько неоспорима, что он легко парировал любые предположения о том, что он мог стать «коренным» британцем, а его многолетний опыт и просветленная мудрость придавали его слову особый вес при дворе.
Граф Семен Романович Воронцов, работа Ричарда Эванса
На протяжении всей долгой борьбы Болтона с неудачами, недоразумениями и повторяющимися недобрыми случайностями в его развитии Петербургского монетного двора, Воронцову удавалось сохранять беспристрастное доверие и готовность помочь, что имело огромную ценность как для Болтона, так и для высших эшелонов российского правительства, которые, как казалось, в своей основе никогда не ставили под сомнение серьезность проекта.
Повседневные дела посольства занимался необычайно деятельный помощник Воронцова — посольский священник, который в Англии предпочитал именовать себя Джеймсом Смирновым. Судя по всему, истинным его призванием были дела практические, а не духовные. По отношению к Болтону он неизменно проявлял любезность и готовность к содействию.
Убедительное обоснование Болтона, адресованное Воронцову, и те материалы, которые он окончил, были сразу направлены в Петербург. С российской стороны серьезных сомнений, по-видимому, никогда и не было, и уже десятого октября Воронцов смог передать решение Болтону, коим являлось подтверждение сотрудничества. Российское правительство надеялось, что Болтон приедет в Петербург для наблюдения за строительством нового монетного двора (приглашение они присылали несколько раз). Если же это оказывалось невозможным, тогда предлагали взять на себя приезд оплату расходов двоих его лучших мастеров. Небольшая группа талантливых русских уже держали путь в Англию для того, чтобы учиться в Сохо тому, чему их готовы были научить. Со временем они должны были вернуться на родину полностью подготовленными специалистами по эксплуатации нового монетного двора. А Воронков тем временем намеревался добиться от британского правительства разрешения на вывоз в Россию необходимого технического оборудования и производственных знаний вообще. Казалось, что успех Болтона уже обеспечен.
В послании от российского правительства, тем не менее, содержался неожиданный для Болтона момент, касавшийся годовых объемов чеканки, которые значительно превосходили недавние данные, располагаемые Бакстером. Так, монетный двор Болтона должен был ежегодно выпускать не менее 240 тысяч золотых монет, 14 миллионов серебряных и невиданные 145 миллионов медных монет пяти различных номиналов.
***
Поскольку сведений о том, каким образом были получены эти цифры, не сохранилось (хотя и можно предположить, что они были основаны на вполне рациональных подсчетах), можно высказывать следующие предположения.
Показатели по золоту в 2-3 раза превышали объемы чеканки за любой год предшествовавшего полувека. Может ли быть так, что правительство стремилось создать определенный запас на случай необходимости чеканки части своих полулегальных голландских дукатов?
До 1796 года если монетный двор хоть однажды и выпускал 10 миллионов серебряных экземпляров в год, то это было удивительной редкостью, но тогда усилился приток серебра с Запада, что вполне могло оправдать столь значительное увеличение производства.
С цифрами по медной чеканке ситуация выглядит немного менее ясной. Однажды Болтон упомянул, что один из его мощных чеканных прессов, подходивший для изготовления медных пятаков, способен работать со скоростью 45 ударов в минуту. Если бы четыре таких пресса были полностью заняты этой работой, то производительность составила бы около 85 миллионов пятикопеечных монет в год. Если же предполагалось выпускать монеты разных номиналов, включая более мелкие, то такие четыре пресса смогли обеспечить выпуск примерно 120 миллионов монет ежегодно.
Интересно, что, ознакомившись с информацией о 145 миллионах, Болтон задумался, нельзя ли было дополнить проектируемые паровые прессы несколькими традиционными балансирными прессами старого типа, чтобы использовать их для чеканки мелких монет, и тем самым довести объем производства для требуемого уровня. Рассмотрение подобной опции, которая противоречила основным принципам Болтона, может свидетельствовать о том, что он понимал, или же принимал во внимание, временный характер 16-рублевой и 32-рублевой стопы и предполагал, что вслед за этим последует столь же временное сокращение потребности в выпуске медных монет.
В любом случае, тот факт, что российское правительство так сильно было заинтересовано в чеканке именно медных монет, приходился по вкусу Болтону, ведь весь его опыт в Сохо как раз и ограничивался именно медной чеканкой. Более того, он был глубоко убежден, что массовый выпуск полноценной разменной монеты имел огромное общественное значение, ведь в его стране население испытывало серьезные неудобства от нехватки мелкой разменной монеты, и теперь он не имел никаких сомнений, что она будет не менее необходима и широким слоям российского населения.
И мы еще не упоминали об одном потенциально важном вопросе: каким образом на новом монетном дворе Болтона предполагалось перечеканивать старые медные монеты? Шесть изначально российских монетных дворов, спешно созданных для этой кампании, просто перечеканивали медные монеты, выпущенные до 1796 года, — сравнительно простая и довольно грубая технология, к которой русские уже неоднократно прибегали до этого. Однако высокотехничное оборудовение и технология Болтона требовали однородных, аккуратно подготовленных монетных кружков. К примеру, десятилетие спустя Болтон перечеканил несколько миллионов испанских долларов в банковские доллары банка Англии. Эти испанские монеты были значительно более аккуратными и более менее одинаковые по своему диаметру, то есть, сильно отличались от крупных российских медных монет, многие из которых к тому времени уже неоднократно перечеканивались. И тем не менее, даже испанские монеты предварительно сортировали по группам, относившимся к трем разным размерам, прежде чем их подвергали дальнейшей перечеканке. Поэтому, если бы Петербургский монетный двор Болтона и был привлечен к перечеканке 1796 года, то весьма вероятно, что старые монеты пришлось бы переплавить, и уже из этого материала изготовить совершенно новые монеты.
Пятикопеечные экземпляры 1757-1796 годов сильно отличались друг от друга по размеру
С октября 1796 года по февраль 1797 года события развивались сразу по нескольким направлениям. Так, в Сохо приехали специалисты российского монетного дела. Во главе группы стоял Феликс Шлаттер, внук знаменитого Ивана Шлаттера, который несколькими десятилетиями ранее очень успешно руководил российской монетной системой (и уже после двое представителей семьи Шлаттеров занимали важные должности в российском монетном деле. Так, Иван и Федор Шлаттеры были высокопоставленными руководителями перечеканки медной монеты). Благодаря своему характеру, а также полученному образованию, Феликс обладал широким кругозором. Он не только внимательно изучил систему Болтона, но и смог предложить ряд важных изменений, которые учитывали российские условия. Так, он обратил внимание Болтона на непригодность участка, отведенного для строительства нового монетного двора: место было слишком тесным и располагалось на заболоченной местности. Несколько позднее Шлаттер указывал на несовместимость устоявшейся практики в Сохо размещения чеканных прессов вокруг паровой машины с российской традицией, при которой чеканка золотой, серебряной и медной монеты должна была осуществляться строго раздельно, в отдельных мастерских. Именно эта мысль натолкнула Болтона на идею, которая впоследствии привела к совершенно новому принципу организации монетного производства, согласно которому все операции чеканки располагались последовательно так, что процесс осуществлялся непрерывно. Этот производственный процесс лучше всего был охарактеризован как «индустриализация монетного дела».
Шлаттер был ключевой фигурой ранней группы российских специалистов, которых отправляли в Сохо. О судьбе остальных четырех последующих групп источники нам не сообщают.
Тем временем Болтон все пересматривал свои расчеты, чтобы подвести их к новым требованиям по объемам чеканки. Он включил в проект чеканочных пресс для изготовления маточников, еще две паровые машины и более мощное вспомогательное оборудование. Со своей стороны граф Воронцов в начале февраля 1797 года начал добиваться через Коммерц-коллегию разрешения на экспорт оборудования. Заработал бюрократический механизм, к делу подключился генеральный прокурор, после чего вопрос был вновь передан Болтону, который описал оборудование, предназначенное к вывозу, и указал, что утративший силу закон 1780-х годов, запрещавший экспорт инструментов часовщиков и производителей металлических изделий, никаким образом не может распространяться на тяжелое промышленное оборудование, о котором и шла речь. И даже несмотря на давление со стороны Воронцова и убедительные доводы Болтона, правительство своей позиции не изменило. Лишь в 1799 году специальный акт Сената устранил это странное препятствие.
Настоящим потрясением для Болтона стало письмо, полученное от Смирнова 6 февраля 1797 года, в котором Смирнов сообщал, что новый император Павел I распорядился приостановить работы по созданию монетного двора. Шлаттер и его команда должны были немедленно вернуться домой, а Болтону предписывалось прекратить все приготовления и выставить счет за уже выполненные работы. Джеймс Смирнов заверил Болтона, что посол надеется о временном характере приостановки работ, и обратится с новым ходатайством к правительству. Он добавлял, что Шлаттер будет отстаивать интересы проекта нового монетного двора при дворе, а Болтону следует направить все уже подготовленные чертежи. Сам Болтон составил обстоятельное обоснование своего проекта, которое Воронцов направил в Санкт-Петербург, сопроводив своим положительным отзывом.
Екатерина II неожиданно скончалась 6 ноября 1796 года. Ее преемник, Павел I, демонстративно старался отмежеваться как от политики своей матери, иак и от стиля ее жизни. Следует отдать ему должное, ведь несмотря на нередко неловкую, резкую и педантичную манеру поведения, многие его действия показывают, что он искренне стремился к порядку. Все же, некоторые его поступки были продиктованы скорее личной неприязнью, нежели интересами государства.
Он считал финансовую политику Екатерины расточительной и хотел укрепить денежную систему. Спустя всего три дня после смерти своей матери, 9 ноября, он отменил перечеканку медной монеты, которая к тому моменту только начала набирать обороты. Еще через три недели он распорядился вновь перечеканить небольшое количество уже обработанных монет, чтобы вернуть им прежний номинал. Так, были изготовлены новые штемпели в стиле Екатерины II. Они были направлены на те монетные дворы, где уже было произведено большинство новых монет 32-рублевой стопы. С этим история 16-32-16-рублевой монетной стопы завершилась.
Такое решение Павла значительно снизило нагрузку на российские монетные дворы и сделало расчеты производственных мощностей, которыми располагал Болтон и на которых он основывал свой проект до получения нового указания в начале февраля, устаревшими.
А после стало известно об еще одном, потенциально гораздо более важном, решении Павла, которое стало частью его денежной реформы. Новый император предложил вернуть несколько обесценившемуся серебряному рублю приблизительную стоимость европейского торгового талера времен ранних денежных преобразований Петр I. Согласно Павлу, это должно было помочь облегчить торговлю с Западом. Сначала он ввел новую крупную серебряную монету, известную как банковский рубль (хотя на ней не было обозначения номинала). Она датировалась 1796 годом и имела обозначение монетного двора «БМ» (Банковский монетный двор), хотя фактически была отчеканена на Санкт-Петербургском монетном дворе в первые месяцы 1797 года. Позднее ей на смену пришел обычный рубль того же веса и пробы (по содержанию серебра эквивалентный 50 голландским стюверам). Однако, обоих типов серебряных монет было отчеканено лишь около одного миллиона экземпляров, что было ничтожно по сравнению с теми ста миллионами рублей старых образцов, остававшихся в обращении. И вскоре стало очевидно, что одновременное обращение нового тяжелого рубля наряду с огромной массой более легких рублей, производившихся до 1797 году, вело к спекуляции, и соответственно к ущербу для государства, а не к укреплению денежной системы. Кроме того, с самого начала можно было предполагать, что государственная казна попросту не располагала достаточными средствами для столь масштабной реформы. (Грандиозные планы Павла по преобразованию денежной системы потерпели неудачу и в других отношениях. Менее чем за пять лет он выпустил ассигнаций на сумму 55 миллионов рублей, в темпе, который сравним с расточительной политикой его матери в последние годы ее правления).
Пробный ефимок с частично инкузной легендой
В октябре 1797 года Павел был вынужден отступить. Так, он ввел рубль, который по своей внутренней стоимости был идентичен рублю Екатерина II, с монетной стопой в 36 1/2 рубля из пуда чистого серебра. Чтобы избежать неловкости, новый рубль по пробе серебра был почти доведен до уровня раннего рубля Петра I, однако его общий вес был уменьшен по сравнению с екатерининским. (На следующий год он попытался продолжить реформу тяжелого рубля, и вновь неудачно. Были подготовлены три пробных торговых доллара, или же ефимка, но дальше проекта дело так и не пошло. Интересно, что на двух из пробных экземплярах легенда выполнена вдавленной, и, судя по всему, на их оформление повлиял художественный стиль Болтона).
В марте 1797 года, в самом начале программы по выпуску банковского рубля, предполагалось построить новый так называемый Банковский монетный двор, который бы предназначался исключительно для чеканки новой монеты. Его планировали разместить на месте старого монетного двора или же рядом с ним. Этот амбициозный план задействовал такое же количество ресурсов, что требовалось Болтону для учреждения нового Санкт-Петербургского монетного двора, включая канал для подвода воды к двигателям, а также проект, созданный Алексеем Олениным, который предполагал сооружение полукруглого здания. Стоимость нового строительства не должна была превышать 50 тысяч рублей, то есть была сопоставима с теми затратами, которые предполагал и Мэттью Болтон. И вновь говорилось о производительности 145 миллионов монет в год, о чем ранее сообщалось Болтону, но теперь это относилось к золотым и серебряным монетам, исключая медные. Столь грандиозная и невыполнимая цифра, вероятно, возникла потому, что проект предусматривал переплавку и перечеканку многих десятков миллионов старых екатерининских рублей в новые тяжелые рубли.
Проект монетного двора работы Алексея Оленина
***
Итак, в мае 1797 года Воронцов, находившийся в Лондоне, получил известие из Санкт-Петербурга о том, что проект Болтона был возрожден, а Шлаттер и новая группа специалистов вновь отправляются в Сохо. Среди них был металлург Дерябин (который впоследствии занял очень высокий государственный пост), отец и сын по фамилии Собакины (старший впоследствии разработал новое устройство для гурчения на Екатеринбургском монетном дворе), Лизель (медальер, уже знакомый с технологиями Болтона) и еще два специалиста.
Шлаттер со своей командой прибыл в Сохо в июне, и с собой он привез для Болтона золотую медаль и письмо. Воронцов писал:
«Сэр!
Его величество государь Император, будучи осведомлен господином Шлаттером о превосходстве ваших изобретений, а также о той готовности, усердии и искренности, которые вы проявили, всемилостивейше соизволил одобрить ваши предложения. В знак своего благоволения он направил вам письмо и золотую медаль, которые господин Шлаттер имеет честь доставить вам»
И таким образом Болтон был блестяще реабилитирован. Когда путь для продолжения работы над проектом нового Санкт-Петербургского монетного двора вновь был открыт, перед Болтоном возникла одна из наиболее важных инженерных задач: Шлаттер сообщил ему, что российское правительство предпочитает, чтобы чеканка монет из разных металлов осуществлялась в отдельных помещениях, а в едином пространстве. Это, на первый взгляд, незначительное требование заставило Болтона принципиально пересмотреть организацию всего производственного процесса.
В начале 1798 года в своем письме Джеймсу Смирнову он писал:
«Я разработал способ организации любого количества чеканных прессов, размещенных в одном направлении, но находящихся в разных помещениях, таким образом, чтобы одновременно можно было чеканить как очень крупные монеты, так и самые мелкие. Одни прессы будут работать со скоростью 40 монет в минуту, другие — 60, а третьи — 80, и все это одновременно, без усложнения механизма оборудования. И напротив, я собираюсь все еще более упростить, нежели это есть в моем изначальном плане. Однако, прежде чем устанавливать это в России, это должно быть полностью воздвигнуто и испытано здесь, чтобы господа Дерябин и Собакин ознакомились с системой и остались удовлетворены ее совершенством.»
По всей видимости, именно в 1798 году на монетном дворе Сохо была проведена реконструкция, в ходе которой Болтон испытал новую систему организации производства, а Дерябин и Собакин, должно быть, принимали непосредственное участии в этих испытаниях.
А некоторое время спустя Болтон пишет:
«Главным принципом по организации столь крупного монетного производства для меня является следующее: во-первых, каждому технологическому процессу и операции должно соответствовать отдельное помещение; во-вторых, не следует допускать, чтобы рабочие одного участка переходили в другой; в-третьих, монеты необходимо передавать из одного помещения в другое через специальные проемы в стенах; в-четвертых, помещения должны быть организованы таким образом, чтобы металл и монеты постепенно перемещались вперед , пока готовая продукция не будет полностью упакована и готова к отправке.»
Очевидно, что Болтон принял схему, при которой энергия паровой машины передавалась к чеканочным прессам и другому оборудованию посредством валов и ременных передач. Однако гораздо более важной особенностью новой системы стала рациональная организация последовательного производственного процесса, тот принцип, который сейчас кажется само собой разумеющимся, но до Болтона фактически не применялся на монетном производстве.
Болтон приступил к изготовлению оборудования для нового монетного двора в 1799 году; первая партия была отправлена в Санкт-Петербург в середине 1800 года, а последняя — спустя немногим более трех лет, то есть спустя несколько месяцев после прибытия группы специалистов из Сохо, которым нужно было осуществить установку оборудования на месте. Как всегда, работы в России затянулись, поэтому значительная часть машин в течение нескольких месяцев хранилась в местах, недостаточно защищенных как от непогоды, так и от хищений.
В октябре 1798 года подробная модель всего Санкт-Петербургского двора была упакована в большой ящик и отправлена в Россию через российское посольство в Лондоне. Это было сделано для того, чтобы вызвать интерес к проекту и позволить российской стороне почувствовать себя более вовлеченной в реализацию.
***
Весной 1802 года, когда вопрос с поставкой оборудования в Россию был решен на родине изобретателя, Мэттью Болтон собрал группу инженеров и механиком, которым предстояло отправиться в Санкт-Петербург, чтобы собрать оборудование нового монетного двора и передать российской стороне полностью готовое к работе предприятие. Все четверо старших специалистов были шотландцами. Каждый являлся опытным механиком, поскольку все они работали либо непосредственно в Сохо, либо в мастерских его постоянных подрядчиков. Так, в Россию отправлялись Джеймс Дункан, специализацией которого были чеканные прессы и связанное с ними оборудование. Он также являлся руководителем всей группы, поскольку был человеком спокойным, добросовестным и преданным делом. С ним в Россию отправлялись Джеймс Уокер, который был немолодым, а также был склонен с злоупотреблению спиртными напитками, и должен был установить прокатные станы; Джеймс Харли, отвечавший за установку двух паровых машин; Уильям Спидимен, универсальный специалист, который вез с собой весь комплект технических инструкций и подробных чертежей.
Вместе с британскими специалистами в Россию возвращались и четверо русских, завершивших свое обучение в Сохо. Команда направлялась из Халла, что на восточном побережье Англии, в Санкт-Петербург. 6 мая группа рабочих отправилась из Халла, и спустя три недели прибыла в Петербург. Прибывших лично встречал министр финансов, граф Алексей Васильев. Болтон надеялся, что главным помощником мастеров станет Алексей Оленин, который имел отличную репутацию и блестяще владел английским языком, а также знал проект, был выдающимся архитектором и вообще пользовался большим авторитетом. Однако к тому времени Оленин уже занимал другую должность, а организацией работ на монетном дворе занимался его директор — Алябьев.
Предполагалось, что команда немедленно приступит к работе и завершит свою миссию не позднее начала 1805 года. И в этот момент Джеймс Харли отправился к зданию, которое предназначалось для нового монетного двора, и обнаружил вместо него практически непригодные для использования развалины. Это стало одним из многих разочарований и почти на два года задержало реализацию проекта.
Постепенно с движением проекта силы Болтона иссякали. Когда он начал этот проект десять лет назад, ему было 68 лет, он оставался крепким и энергичным человеком в расцвете сил. Теперь же, он все сильнее ощущал свой возраст. Помимо российского проекта, у него были и другие крупные мероприятия, включавшие в себя Королевский монетный двор и устройство нового монетного двора в Копенгагене. Поэтому в российских делах Болтон все больше полагался на Зака Уокера, своего представителя в России, и сплоченную группу из четырех своих специалистов.
Монтаж оборудования на монетном дворе занимал значительно большее время, чем от него первоначально ожидалось. К этому добавлялась патологическая осторожность Джеймса Дункана и его настойчивое стремление многократно проверять каждую стадию работ по несколько раз. Он говорил: «Лучше бесконечно медленно, чем потом сожалеть».
Рубль 1807 года. Практически все монеты выпуска этого года были отчеканены Джеймсом Дунканом
Монетный двор вводился в готовность до июня 1807 года. Бывший инженером-монтажником Дункан переквалифицировался в чеканщика монет. Первые свои рубли он отчеканил в начале месяца. По его мнению, качество продукции не соответствовало высоким стандартам Сохо, и потребовалось несколько дней доработок и регулировки оборудования для того, чтобы 20 июня, наконец, были получены первые монеты, пригодные для обращения. В 1807 году на монетном дворе чеканились только рубли.
По словам Дункана, серебро, которое предоставляла российская сторона, содержало 12 процентов меди, в отличие от предписанных 4 процентов. Из-за этого металл оказывался слишком хрупким и хуже поддавался обработке, а его структура была неоднородной, из-за чего его приходилось подвергать повторной обработке на различных стадиях процесса. Они не смогли достаточно точно установить прокатный стан, вследствие чего заготовки получались слишком тяжелые, и их приходилось дополнительно корректировать.
Со штемпелями также возникли проблемы. Их изготовление было поручено Карлу Леберехту, который занимал должность главного медальера и гравера монетного двора, был талантливым мастером и прекрасно понимал значение своего положения как художника эпохи императрицы. По меркам большинства монетных дворов его штемпели были отлично выгравированы и отделаны, однако, согласно специалистам из Сохо, они не дотягивали до уровня пробного образца, отчеканенного в 1804 году. Для Леберехта это было совершенно непонятно. От штемпелей монет теперь требовалось соответствие высоким художественным стандартам, более близким медальерному искусству, а он был воспитан в иной традиции. У Дункана к Леберехту имелась одна обоснованная претензия: Леберехт недостаточно углубил реверсный штемпель рубля, дабы компенсировать высокий рельеф аверса, на котором находилось изображение герба с двуглавым орлом, и поэтому отдельные элементы дизайна иногда прочеканивались не полностью.
Карл Леберехт
На монетном дворе находилось 30-40 тонн серебра. Уокеру и Дункану представилось, что Сохо завоюет хорошее расположение, если этот металл будет перечеканен в новые рубли, пока решаются другие финансовые вопросы. Так, под строгим наблюдением Дункана к 9 августа монетный двор производил по 60-70 монет в минуту с использованием двух прессов. Всего было произведено около полумиллиона рублей. Остальные прессы также были готовы к работе, поэтому полностью оснащенный монетный двор можно было, наконец, передать российскому правительству.
После введения монетного двора в работу правительство Российской империи щедро рассчиталось не только с самим Мэттью Болтоном, но и вознаградило английских специалистов. Примечательно, что Джеймс Дункан остался служить на Санкт-Петербургском монетном дворе в качестве главного мастера и консультанта, и даже в 1814 году он продолжал поддерживать связь с фирмой Мэттью Болтона, сообщая, что монетный двор ежегодно производит около 10 миллионов серебряных монет.
Источник: Zander R. Matthew Boulton and the Petersburg Mint// Журнал Русского Нумизматического Общества № 53, 1994.
Перевод Екатерины Цветковой